molotoff_cocktail_01_voronezh.nunadozhe.ru

В прошлом году как-то совсем тихо и незаметно группа «Молотов Коктейль» отметила свой четвертьвековой юбилей. Мы, хоть и с известным опозданием, встретились с бессменным лидером коллектива Стасом Юхно, чтобы побеседовать о британских корнях группы, распевах Егора Летова и правильном прочтении блатных песен.

– Давайте начнём с вашей даты рождения. Вы родились в 1964 году и знаете, что удивительно: когда я не знал точно, в каком году вы родились, то мне казалось, что вы должны быть лет на пять моложе. Вы стартовали в конце 80-х, и есть две такие даты, с которыми соотносится ваша дата рождения: дата рождения Егора Летова – вы его старше на два месяца, и дата рождения Дмитрия Анатольевича Медведева – он родился в 1965 году. Летов известен как сторонник психоделии 60-х, правда, сдобренной, в известной мере, уже независимой музыкой 80-х, но тем не менее. А Медведев является поклонником Deep Purple.

– О чём везде трубит, чтобы голосов себе прибавить.

– Вы же родились чуть раньше и музыка, которую вы играли и играете до сих пор, – она современнее, чем музыка 60-х или классический рок. А каково было ваше первое впечатление от музыки в 60-х годах? Что вам нравилось в детстве?

– Я рос на бардах. У меня папа с мамой такие шестидесятники. Дома на катушечном магнитофоне играли, в основном, Высоцкий, Кукин, Галич, то есть барды первого поколения, и немножко лёгкого джаза, потому что у моего отца был друг, ныне покойный, Феклистов. Он сам не играл, но был заядлым коллекционером, подкидывал что-то. Совершенно мимо меня прошли «Чёрный кот», Майя Кристалинская. У нас этого в семье не слушали и, по-моему, считали это каким-то плебейством. Помню, мой папа как-то принёс (наверное, это был уже семьдесят третий год) миньончик Beatles. Там была «Come Together» с одной стороны, а с другой – «Something» и «Octopus’s Garden». Меня поразила своим напором как раз «Come Together». А ещё у меня был друг, Вася Казённов, а у него старший брат – в том же доме жил – занимался музыкой. И вот у этого брата было большое количество катушек с музыкой 70-х, немножко 60-х: Stones, Black Sabbath, Pink Floyd. Чуть позже, классе в пятом, мы начали лазить в эту коллекцию, и по-настоящему меня шибанул «The Dark Side Of The Moon». Тем более там были слова, а я в английской школе немного поучился в Уфе: у всех английский начинался с пятого класса, а я в третьем классе поднаторел настолько, чтобы уже кое-как понимать, что написано на обложке. Музыка меня врубила, и очень поразило расхождение написанного с тем, что поют. Я понял, что тот английский, которому учат в школе, – полная мура. Слова вроде написаны нормальные, знакомые, а группа произносит, поёт их совершенно по-другому. Меня это, кстати, завораживает до сих пор. Я очень люблю, когда какие-нибудь люди типа Боба Марли или Линтон Квези Джонсона поют на пиджин английском. На обычном английском уже понимаешь, о чём поют, а когда начинают ямайцы петь, это начинаются кранты… А Deep Purple? Уже в восьмом классе нашлись чуть более старшие друзья, которые ездили на толкучку на Перхоровича в лесу. Deep Purple я не любил из чувства протеста, потому что с него торчали все, а мне не очень нравилось и до сих пор не нравится массовое увлечение чем-то. Поэтому Deep Purple я не люблю, честно говоря. Уважаю, но не люблю.

– А как вы пришли к музыке 80-х, в частности, к пост-панку, отголоски которого сильны в творчестве Коктейля?

– Я переслушал всю эту классику, кроме Deep Purple, и открыл для себя в коллекции брата моего друга Цеппелин. Он у меня начался с «Лестницы в небо» и зацепил очень. Потом сам начал пластинки менять, но до сих пор открываю для себя 60-е, потому что тогда мы в основном слушали хард-рок, а такие старые вещи, как, к примеру, Kinks, мне сейчас более молодые друзья подбрасывают… Когда уже учился в университете, у меня было два года битломании: мы с приятелем слушали только Beatles, пока весь не переслушали. Тогда нельзя было залезть в сеть, скачать и за неделю ознакомиться со всем. Сева Новгородцев в то время по BBC сделал цикл передач, и я очень удивился, потому что некоторые песни, которые мы слушали на катушках у старшего брата моего друга и которые я очень любил, оказались песнями не Uriah Heep, как мы думали, а Beatles: «I Want To Hold Your Hand», «From Me To You»… А в 80-е годы на той же толпе многие высоколобые слушали арт-рок: Yes, Genesis, совсем уж эстеты слушали Weather Report. И там была кучка такая, они где-то нахватались, – «волнистые». Мы с ними быстро сошлись, и от них я Stranglers послушал, что меня так сильно зацепило: начал его собирать, у меня дома он весь до сих пор на виниле стоит… Потом, в восемьдесят шестом году, мы познакомились с английскими стажёрами, очень модными. Даже если бы сейчас они появились на улице, они бы были очень заметны. Это были такие готы, от них люди просто шарахались. Они жили в общаге, на десять месяцев приезжали, то есть долго можно было с ними тусить, и они привезли, как горячие пирожки того времени: Bauhaus, Siouxsie and the Banshees, весь этот пост-панк. Мы слушали их музыку, а я, например, подсадил на Stranglers своего английского приятеля Энтони Фьюбистера. Так что было взаимное влияние английской культуры… И подпольные записи, типа Кино и Аквариума. Мы собирались и слушали то, что приходило из Питера, и кое-что им нравилось. Особенно Кино, потому что Цой слушал примерно то же, что и мы, как выяснилось потом.

– Мне всегда казалось и кажется, что для Коктейля британское влияние было определяющим. Не американские группы…

– Да, абсолютно точно. Те американские группы, которые я тогда любил и сейчас уважаю, – это американские группы, которые получили популярность в Англии, а в Америке они были никем: Sonic Youth, Pixies, даже немножко раньше Sparks. Они крутились перед англичанами, а потом уже пошла волна обратно. Английский звук мне больше нравится.

– Чем?

– Ну не знаю… Может быть отсутствием всепроникающего блюза, который не очень люблю за предсказуемость. Ты всегда знаешь: какой будет следующий аккорд. Это скучно.

– Многие начинающие группы играют каверы, потому что имеется недостаток собственного материала, либо он кажется недостаточно сильным. У вас был такой период, или может вы отдельные песни на концертах исполняли?

– Мы можем гордиться, потому что были первой группой, которая исполнила песню запрещённых тогда Sex Pistols со сцены. Мои приятели-англичане списали слова с одной из самых, наверное, грубых песен Sex Pistols «Bodies», и мы её с удовольствием залудили со сцены ДК ТЭЦ на одном из отчётных концертов рок-клуба. Особо мы не каверили… Потом «Love Will Tear Us Apart» играли уже в «Feedback». Тогда для каверов мы создали коллектив, который представлял собой тот же Молотов Коктейль, но называлось это Happy Mandelas. Мы играли кавера, начиная с русского блатняка – примерно четверть, остальное – кавера любимой английской сцены 80-х годов.

molotoff_cocktail_03_voronezh.nunadozhe.ru

– Как это сочеталось?

– Мы играли кавера блатняка правильно: с фидбэком, со свистящими гитарами…

– Не было уже заметно, что это блатняк?

— Нет, ну а Том Уэйтс тоже вроде как блатняк поёт, но тем не менее его уважают за звук… Потом нам сказали друзья, владельцы клуба: «Лучше не надо, набегает всякой шпаны». И так «Feedback» был неспокойным, а тут ещё каких-то упырей братковских набежит: атмосфера становилась более напряжённой. Мы бросили каверить Аркадия Северного.

– У вас записано три альбома.

– Да, сейчас четвёртый пишется.

– Первые два альбома: «Demo» (1990) и «Танцуй, дескать, танцуй» (1991) вышли с совсем небольшим временным промежутком. Как проходил отбор песен между ними?

– Не было отбора, мы просто записали все те песни, которые были на тот момент… Дело идёт и шло очень тяжело. Я завидую людям, типа Егора Летова, которые могут в день по две песни писать. Это гении какие-то… Всё, что сочиняли, то и писали.

– Значит, на «Танцуй, дескать, танцуй» более поздние песни.

– Да. Более того, мы закончили «Demo», и я вышел: «А что же теперь?». Ни одной песни новой не было: была задумка одна, задумка другая, и всё. Но тогда мы были гораздо более свободными: репетировали чуть ли не каждый день в отличие от сегодняшнего дня.

– В альбоме «Песни для земляного нуля» (1994) заметно большее влияние мэдчестера, даже танцевальной музыки. Как бы вы сформулировали отличие этой пластинки от предыдущих?

– «Танцуй, дескать, танцуй» сделан под влиянием музыки, которую мне эти стажёры понавезли: Bauhaus, Sonic Youth… Последние, кстати, уже не от стажёров: здесь с Питера привозили… А третий – это я взял газету Melody Maker (интернета не было, всё делалось через газеты). Melody Maker тогда примерно на треть состояла из объявлений: ищу группу, в группу ищется, клуб по переписке… Я возьми и напиши туда. С англичан обычно деньги брали, на что собственно и жили эти клубы: посылаешь письмо, кладёшь туда два фунта или три, тебе дают столько-то адресов, кому ты можешь написать. А мне, раз я из такой экзотической страны, как Россия, несколько адресов дали бесплатно. С одним из корреспондентов, его звали Скотт Чалмерс (он сначала жил в районе Глазго, потом уехал ближе к Лондону, профессиональный безработный на пособии, там их много таких), я очень плотно переписывался, и он мне слал музыку уже следующую, которая была в Британии. Это даже не мэдчестер, а чуть позже. И под её влиянием записан альбом «Песни для земляного нуля». Там есть и манчестерские вещи, но, например, «Боря, открой другую дверь», сделана под сильным влиянием Red House Painters, американской группы, которая раскрутилась в Британии на фирме 4AD.


– Если вспомнить известную книгу Кушнира, то записи альбомов в советское время для музыкантов были настоящим приключением: то через окна влезают, то в подвалах пишутся. Как у вас обстояли дела с процессом записи?

– К нашему второму альбому студия «Black Box» достигла российского уровня, и туда приезжали писаться, по крайней мере, с европейской части России: аппаратура у них была серьёзная. Да, свой первый альбом мы писали, кажется, на четырёхдорожечник… Вопрос стоял просто в деньгах: мы зарабатывали очень мало, а время стоило дорого. Ни в какие окна, впрочем, мы не лазили.

– Хотелось бы задать вопрос про тексты песен. По-моему, в них вы ориентируетесь, с одной стороны, на русскую традицию построения текста, а с другой стороны, на англо-американскую. И для текстов в русской традиции используете такие архетипические образы, как Гагарин, Иван, Петров: в них есть сильное сказовое начало. При использовании англо-американской традиции слова более просто нанизываются друг на друга.

– Если выразить это в виде концепции, то хорошая песня должна быть в меру идиотской. Может настолько идиотской, насколько русский фольклор: народ гораздо умней, чем его сказки. И у слушателя не должно создаваться впечатления, что исполнитель шибко умней его.

– А вы относитесь к своим текстам как к текстам для песен?

– Ну да.

– То есть некоторое заполнение?

– Нет, это не произвольный набор слов, какие-то чувства вкладываются, но они должны быть хорошо перемешаны с долей идиотизма, расшаркиванием перед звучанием. Любые стихи на музыку можно положить, но не всегда удачно. А русский язык для положения на музыку, которую играем мы, не очень годится. Егор Летов, чайфовские распевы – там найдено мелодически что-то.

– А разве «Гагарин» не вписывается в эти распевы?

– «Гагарин» создавался как пародия на жалостливые дворовые песни, которых я, живя в Юго-Западном районе, наслушался очень много: убило невесту молнией, засудили какого-то парнишку. «Гагарин» корнями оттуда и был сделан как пародия, но потом пародия немного переросла, и получилось, что получилось. Но это всего лишь музыка – не надо относиться к ней серьёзно.

– Вы выступали перед Гражданской Обороной в «Сто Ручьёв». Я не был на том концерте, но после увидел в записи, как вы пели того самого «Гагарина». Вам там что-то нехорошее зрители кричали…

– Это самое неприятное выступление, которое у нас было. Народ ждал ГО, а тут какие-то вышли… Мы последнюю песню играли, кстати, «Всю власть инопланетянам», и она уже покатила.

– А вы там долго играли?

– Минут тридцать.

– Как вы на это согласились? Не боялись выступать перед ними: всё-таки поклонники ГО…

– Нет, а чего бояться? Да, я не ожидал, хотя мог бы… Ко мне в гости приходил их менеджер и сказал, что они и сами свою публику, как я понял, не очень любили –  кидаются бенгальскими огнями, бутылками: «Егорушка, давай», и пузырём в него. Я так это: ха-ха, посмеялся, а потом понял, что он недалёк от истины был… Никакого у меня мандража не было, я не считаю, что мы были хуже ГО. По крайней мере, я играю музыку, которую хочу слушать сам, а ГО не слушаю, честно говоря: в музыкальном плане они как-то скучноваты.

– Вы играете каверы с The Weevils и The Bails…

– Это одно и то же: мы искали название, потом остановились на Weevils. Собрались именно для «To Dublin», чтобы там поиграть, но оказалось, что это надолго.

– Песни новой волны выбираете, исходя из своих личных предпочтений?

– Да, это то, что мне нравилось, и было на пластинках. Также это соотносится с творческим умением: многое из того, что нравится, я не могу спеть, а то, что могу, – играем. Кроме моих вкусов, песни предлагают ещё Аня Тихонова и Серёга Хуторной. Он как раз больше по року 70-х, но опять же то, что нам всем нравится более-менее.

– Как концерты Стаса Юхно и The Weevils отличаются от концертов Молотова Коктейля? Для вас это отдых?

– Да, это отдых, чем музыка и должна быть, кстати. Когда люди в себя стреляют из ружья или как Ричи из Manic Street Preachers режут руки бритвой – это не наш метод.


– Давайте вернёмся к Молотову Коктейлю. Ваш последний альбом вышел двадцать лет назад. За это время появились новые песни, которые вы не стремились зафиксировать, как нечто целое. С чем это связано? Форма альбома устарела или, может, песен недостаточно…

– Нет, песен на альбом достаточно, но в том виде, в котором музыка была, – она, к сожалению, кончилась. Когда приносишь виниловую пластинку с обложкой, это совершенно иные чувства. Сейчас можно купить винил, чтобы вспомнить эти ощущения, но они неполные, потому что ты знаешь, что можешь закачать в пиратской раздаче сколько угодно музыки. Исчезла магия.

– Тем не менее, вы приступили к записи новой пластинки. Что же такое произошло? Двадцать лет ничего не было и вот…

– Некоторое время назад у нас появился живой барабанщик, мы хотим записаться и повесить песни в более-менее нормальном студийном качестве.

– Какие итоги первых сессий?

– Надо работать. Барабаны очень неровные пока выходят, словно барабанщик играет с нами первый раз.

– Ваш последний концерт был в «Нашей среде обитания», вместе с вами там играли Surfer Rose. Они поют на английском и совсем недавно выпустили альбом. Сейчас достаточно много команд, которые поют на английском, играя музыку, которая берёт истоки на рубеже 80-90-х годов. На ваш взгляд, какие у них перспективы не только с точки зрения ездить и выступать, но и с точки зрения оригинальности?

– Смотря, что они хотят. Если они хотят денег заработать, то вполне могут чесануть по бывшим демократам. Вылезти в Англии? Вряд ли. Англичане очень консервативны: у них редкие иностранцы, кроме американцев, вылезают.

– А вы слушаете современные русские группы?

– Нет. Я и несовременные то ни слушаю. Я люблю Аквариум, да и всё.